Унаследованный Просвещением рационализм сдерживал на первых порах возможность выявления и оценки специфического могущества искусства; показательно, что концепция Вико, связывавшая художественную деятельность человека с его эмоциональной жизнью и воображением, не получила признания у современников; показательна и робость развивавшейся в этом же направлении теоретической мысли Бодмера и Брейтингера - рационализм менее всего способен был оценить по достоинству специфические возможности чувств, переживаний, фантазии. Благодаря этому эмотивистское движение получило глубокое философско-теоретическое осмысление и обоснование.

Большой интерес представляет с этой точки зрения капитальное исследование В. А. Кожевникова «Философия чувства и веры в ее отношениях к литературе и рационализму XVIII в. и к критической философии», где на огромном материале было убедительно показано, как появление «философии чувства» оказалось детерминированным «усиленным развитием субъективности» в данную эпоху, «всесторонним расширением прав личности», «торжеством индивидуальной свободы», «порывом к необузданной личной свободе». Правда, идеалистические установки самого исследователя приводили его к выводу, будто в XVIII в. «философия чувства должна была стать философией веры». На самом же деле мистика отнюдь не имманентна эмотивизму. Такая возможность в духовном развитии эпохи действительно существовала, но была и другая возможность - обнаружение в эмоциональной жизни человека источника его нравственной и эстетической активности. Именно на этом пути и вырастала в XVIII в. общественная ценность искусства, а соответственно обострялось внимание философии ко всему комплексу эстетических проблем.