«Чувственное, языком которого говорит духовное,- такое взаимопроникновение двух субстанций было непостижимым для картезианства, но сейчас именно его открывают и ищут, и потому сейчас вновь пробивает час искусства, которое, в отличие от философии, неспособной сделать духовное наглядным, достигает именно этой цели»,- справедливо заметил М. Ландмапн.

Для понимания радикальности происходящей в это время переоценки ценностей в отношении философской мысли к красоте и искусству весьма показательна постановка вопроса, содержавшаяся в анонимном трактате «Систематическая программа немецкого идеализма» (1796). Трактат этот приписывался и Гегелю, и Шеллингу, и Гельдерлнну, и Ф. Шлегелю, что подчеркивает общезначимый для немецкой философии этой эпохи характер изложенной в нем концепции. В нем, в частности, говорилось, что всеобъединяющая идея - это «идея красоты в самом высоком платоновском смысле слова. Я убежден, что высший акт разума, охватывающий все идеи, есть акт эстетический и что истина и благо соединяются родственными узами лишь в красоте. Философ, подобно поэту, должен обладать эстетическим даром. Люди, лишенные эстетического чувства, а таковы наши философы,- буквоеды. Ни в одной области нельзя быть духовно развитым, даже об истории нельзя рассуждать серьезно, не обладая эстетическим чувством... Поэзия благодаря этому приобретает высшее достоинство, она в конце концов становится тем, чем была вначале- наставницей человечества...».

Столь решительная переоценка значения эстетически-художественных явлений была теоретическим выражением того процесса, который в духовной практике культуры выражался в переходе от Просвещения к Романтизму.