Главное отличие позиции французского теоретика заключалось, однако, не просто в более широком охвате сферы художественной деятельности, а в том, что, во-первых, Баттё стремился к полному ее охвату, считая, что выделенные им искусства исчерпывают мир искусств -как изящных, т. е. создающихся ради одного удовольствия, так и «прикладных» (архитектура и красноречие), соединяющих пользу и красоту; во-вторых, желание выявить единый принцип, лежащий в основе художественной деятельности как таковой, в какой бы конкретной форме она ни выступала, привело Баттё к соединению теории искусства с теорией красоты и теорией вкуса; так впервые в истории европейской эстетической мысли была найдена та своеобразная структура предмета эстетики, которая определила возможность и необходимость ее существования в качестве особой философской дисциплины. Несколько лет спустя Баумгартен назовет эту дисциплину эстетикой и сформулирует, исходя из чисто философских основоположений, ее статус в системе философского знания.

Так, в определении единого принципа всех искусств как «подражания прекрасной природе» Баттё остается в пределах банальных идей классицистической эстетики, которым он придал лишь более фундаментальное в теоретическом отношении обоснование, чем это делали его предшественники, не выходившие за границы теории отдельных видов искусства. Все же интересным оказывается двухсторонний подход к обоснованию данного тезиса: Баттё выводит принцип подражания прекрасной природе, во-первых, «из самой природы гения, творящего искусство», и, во-вторых, «из природы вкуса, являющегося арбитром».