Верность национальному духу оказывается, таким образом, столь же непреложным условием художественной полноценности искусства, как и верность духу времени. Вступая в решительное противоречие с космополитической абстрактностью и нормативностью эстетики классицизма и предвосхищая основополагающие принципы романтической и реалистической эстетики XIX в., Гердер утверждал, что «всюду мир фантазии отражает климат и характер народов. Сравните гренландскую мифологию с индийской, лапландскую с японской, перуанскую с негритянской: какая всеобъемлющая география поэтической души!». Это отражение в строе «поэтической души» строя «характера народов» есть важная - социально-психологическая, как мы сегодня сказали бы,- закономерность, ибо в искусстве находит свое прямое выражение духовная жизнь нации, которая складывается в ходе ее практической жизни. Поэтому «воинственный народ воспевает подвиги; нежный воспевает любовь. Сметливый народ слагает загадки, народ, обладающий воображением, аллегории, притчи, живые картины. Народ с кипучими страстями может выражать только страсти, точно так же как народ, окруженный опасностями, создает себе грозных богов».

В этих рассуждениях, заставляющих вспомнить многие высказывания Белинского и Гоголя, следует особо подчеркнуть два момента: во-первых, необыкновенно широкую «географию поэтической души», которую мы находим в трудах Гердера, ставившего в один ряд культуру цивилизованнейших наций и так называемых «дикарей», народов Африки, южной Америки, северной Европы и проявлявшего живейший интерес к фольклору самых различных европейских народов («даже в Европе,- сетовал он,- целый ряд наций остается еще не изученным и не описанным в этом отношении.