Народные песни, сказания, мифы, по Гердеру, есть «результат верования народа, его чувственного миросозерцания, сил и порывов, когда он грезит, потому что не знает, верит, потому что не видит, когда он творит всей своей цельной, наивной душой; поистине величественная тема для историка человечества, поэта, теоретика поэзии, философа».

Просветители недооценивали фольклор как искусство «непросвещенное», а идеологи господствующей дворянской культуры относились к нему с полным пренебрежением в силу его простонародной, демократической природы. Это вызывало страстные возражения демократа Гердера; он никак не мог смириться с таким отношением к народным художественным сокровищам: «Но кто же их собирает, кто обращает на них внимание- на улицах и в переулках, на рыбных базарах, кто прислушивается к хоровым песням неграмотного сельского люда, к песням, в которых нередко нет ни правильного размера, ни звучных рифм?». (Зульцер имел в виду эти суждения, когда иронизировал «по поводу нового типа богословов... для которых народные песни, распеваемые на улицах и рыбных базарах, столь же интересны, как религиозные догматы».)

Таким образом, «Гердер одним из первых в истории эстетики выступил с попытками теоретического обоснования роли народа и его творчества в развитии искусства». Весьма показательно свидетельство выдающегося советского фольклориста М. К. Азадовского: «Гердер по существу уже формулирует идею народности, хотя еще и не употребляет такого термина».

Вряд ли стоит удивляться, что при таком демократическом пафосе Гердер предвосхитил воззрения другого классика русской революционно-демократической эстетики-Н. Г. Чернышевского, его представления о «естественности» народного творчества и «искусственности» творчества профессионального, «ученого».