Как справедливо заметил В. М. Жирмунский, и отзвуки руссоистских идей, но это лишь делает особенно зримой преемственную связь различных исторических этапов и национальных форм демократического просветительства, которому всегда было свойственно стремление вернуть искусству способность быть естественным, живым и могущественным воплощением высших человеческих ценностей, быть «выражением недостатков нации и ее совершенств, зеркалом ее воззрений, выражением высшего, к чему она стремилась».

Критика эта получала часто крайне необъективную оценку. Для буржуазной историографии эстетики характерна позиция К. Гилберт и Г. Куна, которые определили ее как «неуместную, несправедливую и желчную вылазку». В марксистской литературе высказывалась не раз противоположная точка зрения, которая расценивала позицию Гердера как «близкую по своим гносеологическим тенденциям к философскому материализму» и противостоящую «формалистической и субъективно-идеалистической концепции искусства и прекрасного» у Канта.

Более объективной представляется оценка А. В. Гулыги, который, оспаривая категорическое утверждение Г. Бегенау: «Не Кант, а Гердер боролся за принципы научной эстетики», подчеркивал «двойственное значение» эстетики Канта, наличие в некоторых пунктах единства взглядов Канта и Гердера и потому неправомерность прямолинейного противопоставления двух великих немецких мыслителей. Действительно, эстетика Канта не была, как показал ее анализ в предыдущей лекции, последовательно формалистической и субъективистской концепцией, особенно в части, касающейся теории искусства; вместе с тем следует признать, что критика Гердера, при верности ее общей идейной направленности, оказывалась часто неосновательной в теоретическом отношении и не могла особенно поколебать те положения, которые она страстно отвергала.