Утверждение К. Гилберт и Г. Куна, что в «Письмах об эстетическом воспитании человека» «сказывается влияние скорее метода Фихте, чем Канта», кажется нам недостаточно основательным, но несомненно во всяком случае, что субъективистские позиции учения Канта не заключали ничего привлекательного для Шиллера, и он, как определил это Гегель, «прорвал кантовскую субъективность и абстрактность мышления»; Гегель видел в этом великую заслугу Шиллера. Выйдя за пределы субъективизма своего учителя, Шиллер перевел его открытие в план объективный, увидев в сущности искусства «единство всеобщего и особенного, свободы и необходимости, духовного и природного», поскольку в воплощаемой им красоте преодолеваются все эти противоречия.

По сути дела, именно эта идея и сделала Шиллера кантианцем, дав прочное философское обоснование его представлению об особой миссии искусства в культуре. Здесь необходимо иметь в виду, что ни одна философская система до Канта не придавала такого значения эстетической сфере и не могла поэтому привлечь внимание мыслителя, искавшего теоретических основ для порожденного его эпохой «эстетического мессианизма».

Для Шиллера красота заключает в себе разрешение противоречия между объективностью и субъективностью - она есть «предмет для нас, ибо рефлексия есть условие, благодаря которому мы можем иметь ощущение красоты, однако в то же время красота есть состояние нашего субъекта, ибо чувство является условием, благодаря коему мы можем иметь представление красоты. Она есть форма, ибо мы ее созерцаем, но в то же время она есть жизнь, ибо мы ее чувствуем».