Различие акцентов лежало в пределах общей эстетически-художественной программы, которую Б. Марквардт называет «поэтическим, идеальным реализмом» и которая была выражением синтетических устремлений немецкой классики, ибо вместе с Шиллером Гёте исходил из убеждения, что человек «не только мыслящее, но одновременно и чувствующее существо», что в этом смысле «он нечто целостное» и что «к этому-то целому и должно взывать произведение искусства». Поэтому искусство должно заключать в себе такое же богатство качеств, такую же разносторонность и полноту, какие свойственны человеку, т. е. нести в себе одновременно чувственное и духовное, реальное и идеальное, правдивое и прекрасное. Искусство способно достичь такой цели, так как имеет великие преимущества перед природой. Если в природе «лишь в течение крайне короткого периода может человеческое тело называться прекрасным», ибо реальные, жизненные процессы оказываются смертоносными для красоты («совокупление и размножение стоят бабочке жизни, человеку - красоты»), то искусство способно «поэтически созидать такие формы, какие природе невозможно осуществить в действительности»; оно может, например, «лгать нам, изображая... девственных матерей, более того, это является его обязанностью».

Так, одна из величайших трагедий реального бытия, осознанная Фаустом в его знаменитом восклицании «Остановись мгновенье, ты прекрасно!», определяет специфическую - уже не познавательную, а скорее компенсаторную - ценность искусства, способного вырывать красоту из безжалостного тока времени и увековечивать ее.

Вопрос о внутренне противоречивом отношении искусства к действительности был главным теоретическим вопросом, волновавшим Гёте, и он постоянно к нему возвращался.