В иронии все должно быть шуткой и все должно быть всерьез, все простодушно-откровенным и все глубоко притворным». Гротеск и пародия соединяются с прекрасным и возвышенным, изображенный мир превращается в своеобразную диалектическую карусель. Это дух «трансцендентальной буффонады», он вызывает головокружение у тех, кто верит в гармоническое разрешение противоречий и кого Ф. Шлегель называет «гармоническими пошляками». Ирония есть выражение безусловной свободы художника, благодаря ей он способен возвыситься «над всем обусловленным, включая сюда и собственное свое искусство, и добродетель, и гениальность». Так, художественный смысл, то утверждаясь, то отрицая себя в творческом процессе, сохраняет в результате его неразрешимое, противоречие и в то же время несет в себе нечто большее самого себя.

Гегель, указывая на связь теории иронии Ф. Шлегеля с субъективным идеализмом Фихте, подчеркнул, что Шлегель «своеобразно развил ее, а затем освободился от нее». И Новалис, размышляя о творческом процессе, вспоминает субъективную диалектику Фихте, в которой представление о мире вырастает как порождение «я». Он видит возможность использовать ее как метод художественного творчества и даже вводит понятие «фихтезирование»: «...Могут возникнуть чудесные произведения искусства, если начать артистически фихтезировать».

Субъективизм теории иронии, видимо, не вполне устраивал самого Ф. Шлегеля, и, как бы желая его уравновесить, он в тех же «Атенейских фрагментах» пользуется в отношении искусства выражением «зеркало всего окружающего мира» и другими сходными просветительскими формулами.