О музыке Шеллинг пишет, что она есть, «с одной стороны, самое замкнутое из искусств», она «включает образы в их еще хаотическом и нерасчлененном виде и выражает лишь чистую форму этих движений, отмежеванную от телесного», с другой же -«в пределах этой сферы она есть безграничнейшее из искусств».

Опережая свое время, он видит сущность живописи в цвете. «Это величайшее наслаждение для глаза, когда он, выведенный из утомительного тождества, достигает совершенного равновесия в высшем разнообразии благодаря целокупности. Вот почему глаз в каждой картине вообще ищет целокупности красок, и совершенная чуткость к этим требованиям глаза руководила величайшими мастерами... Нередко обнаруживается, что необходимость какого-нибудь цвета, для которого нет основания в главном предмете Изображения, удовлетворяется второстепенной деталью...». Изображение как таковое стремится создать видимость действительности. «Но искусству вообще, а также и живописи обман настолько чужд, что живопись как раз в своих высших проявлениях скорее должна уничтожить видимость действительности в принятом здесь смысле этого слова».

Рассматривая архитектуру, Шеллинг находит, что внешние «ограничения никогда не устраняют и не делают невозможным изящное искусство». Сущность архитектуры как искусства он видит в диалектическом противоречии и единстве целесообразности и красоты.

Анализ поэтического произведения приводит его к мысли, что целостность искусства во временных его видах вступает в противоречие с разомкнутостью потока времени и смысл временной формы искусства в том, что она организует преодоление этой разомкнутости.