«Брюллов первый из живописцев, у которого пластика достигла верховного совершенства. Его фигуры, несмотря на ужас всеобщего события и своего положения, не вмещают в себя того дикого ужаса, наводящего содрогание, каким дышат суровые создания Микеланджело. У него нет также того высокого преобладания небесно-непостижимых и тонких чувств, которыми весь исполнен Рафаэль. Его фигуры прекрасны при всем ужасе своего положения. Они заглушают его своею красотою». Еще более резко выражено противопоставление Брюллова Рафаэлю при сравнении отдельных персонажей: «Его человек исполнен прекрасно-гордых движений, - писал Гоголь о Брюллове, - женщина его блещет, но она не женщина Рафаэля, с тонкими, неземными, ангельскими чертами, - она женщина страстная, сверкающая, южная, итальянка во всей красоте полудня, мощная, крепкая, пылающая всею роскошью страсти, всем могуществом красоты, прекрасная, как женщина».

Ныне очевидны субъективность и полемические крайности Гоголя. Однако они закономерны в его устах, отвечают его времени, равно как и противопоставление современного художника-романтика общепризнанным, но прошлым авторитетам. Отсюда несколько тенденциозное сравнение мадонны Рафаэля («неземные, ангельские черты», «небесно-непостижимые тонкие чувства») с современной живой женщиной («мощной, крепкой, пылающей всей роскошью страсти»). За подобным сравнением скрыта совершенно ясная романтическая программа, пафос которой поддержан стремлением критика увидеть в современном искусстве героев, исполненных человеческих страстей, эмоционально активных, более реальных, нежели мадонны Рафаэля. При этом, с современной точки зрения, творчество Рафаэля трактовалось весьма узко, но и последнее можно объяснить полемическими издержками критики и тенденциями искусства Брюллова (об отношении самого Брюллова к Рафаэлю речь пойдет ниже).