В своем письме о «Сикстинской мадонне» Жуковский рассматривает ее как воплощенное чудо, как поэтическое откровение и признает, что создана она не для глаз, а для души. В образе задумчивого ангела он видит подобие самого художника. Не вдаваясь в богословский смысл картины, он немногими словами передает выражение фигур: он видит в них не восторг, а спокойное сознание и глубокое чувство. В глазах Марии, по словам Жуковского, нет «блистания», но проглядывает «глубокая чудная темнота». Не ограничиваясь душевным состоянием отдельных фигур Рафаэля, Жуковский обратил внимание и на характер выполнения картины, в частности на то, что старая рама срезала верхнюю часть картины и этим нарушала ее архитектонику. Он первым заговорил о папской тиаре в углу картины, напоминающей о земном в этом видении неземного.

Но больше всего привлекала Жуковского «Сикстинская мадонна» тем, что он находил в ней выражение своего непримиримого разлада между идеалом и действительностью. В стихотворении «Лалла Рук» он ясно выразил свое романтическое понимание этого идеала:

Пушкин знал «Сикстинскую мадонну» по гравюрному воспроизведению. Видимо, она произвела па него сильное впечатление, он неоднократно вспоминал об этом шедевре. Воспевая скромные задумчивые глаза застенчивой красавицы, он уподобляет ее ангелу Рафаэля.