Важным достижением следующего десятилетия творчества мастера было открытие пейзажа. В противоположность романтическим и взволнованным живописным пейзажам второй половины 1630-х годов, включавшим в себя нередко фантастические элементы, пейзажные рисунки 1640-х годов были инспирированы голландской действительностью. Познание объективных, независимых от воли человека законов жизни природы вносит в душу художника, а вместе с ним и зрителя, чувства успокоения и уравновешенности. Сильно акцентированный передний план этого рисунка явится затем образцом, которому будут следовать все его ученики.

Но главным видом продукции Рембрандта-рисовальщика был его изобразительный комментарий к Библии и Евангелию. Если ранние иллюстрации Священного писания пребывали в рамках традиционных сюжетов, то отныне выбор темы будет результатом самостоятельного чтения текста и размышления над ним. Именно эти рисунки, отмеченные личным отношением художника к сюжету, глубиной проникновения в самые сокровенные тайники людской психики, и явились поворотным моментом в историческом жанре.

Примером такого прочтения Библии может служить рисунок из Кабинета графики» Амстердаме «Братья И скифа упрашивают своего отца отпустить с ними в Египет Вениамина». Композиция становится спокойнее, тектоничнее, рисунок проще, акцент переносится на внутреннюю жизнь героев напряженное ожидание ответа отца на просьбу Иуды. В 1650-е годы эти элементы стиля получают дальнейшее развитие. В «Гомере, читающем свои стихи на Парнасе» художник ограничивается только самыми необходимыми линиями и штрихами, самыми необходимыми жестами. Благодаря этому несколько штрихов на стволе дерева справа символизируют прохладную тень, а жест правой руки поэта единственное внешнее движение во всей композиции вызывает в нашем воображении зримые образы героев, о которых он поет. В позднем периоде Рембрандт переходит к тростниковому перу и кисти. Он свободно импровизирует в технике. Его приемы каждый раз изобретаются заново. В «Притче о злом рабе» мы только что видели роль линии и пятна, в возникшем почти одновременно этюде обнаженной женщины, кажется, уже не линия и пятно, не их манера нанесения на бумагу, а сами свет и тень, сгущаясь и расступаясь, образуют материю, движение и пространство.