И Нину жизнь научит этой игре и поможет выжить. Лишь Треплев не поборет естественность, не сумеет подыгрывать - и застрелится. А Дорну никак не удастся сказать Тригорину последнюю фразу пьесы, потому что танцующий с Арка-диной, вяло проигрывающий свою жизнь писатель не расслышит... А если расслышит, то, может быть, где-то там, за околицей спектакля, скажет, перефразируя знаменитое горьковское: «Испортил танец, дурак!»

Эта, казалось бы, эпатирующая трактовка, как-то очень ладно сообразуется с чеховским текстом. Он выглядит естественным и очень внятным. Как и все поступки персонажей. Так и должно быть, это само собой разумеется. Но бывает не часто и потому удивляет.

«Чайка» в театре имени Моссовета приобретает какую-то легкость, прозрачность. Мы привыкли, что «сюжет для небольшого рассказа» - трагедия. Но у Чехова - комедия. И в том смысле, в каком «весь мир театр, а люди в нем актеры» и каждый проигрывает комедию своей жизни. И в более утилитарном, жанровом. Я видела разные «Чайки». В театре «Сфера» для большего комедийного эффекта три Нины ластились к одному растерявшемуся Тригорину и три Шамраевых восклицали: «Ищите себе другого управляющего!» Во МХАТе, в спектакле незаурядном, в чистейшую его трагедийность вдруг вламывалась (или выламывалась из нее) сцена, где Аркадина на подмостках «нининого» театра объяснялась с Тригориным, и занавеска ходила ходуном, а потом, оправляя юбку, героиня объявляла: «Теперь он мой».